Непридуманные истории: Ветераны блокадного Ленинграда рассказывают о том, как они пережили Великую Отечественную войну

воскресенье, 27 января, 2019 - 11:19

Сегодня в Санкт-Петербурге состоится презентация специального издания книги «Дневник ветерана. Непридуманная история войны. Блокада Ленинграда» в честь 75-ой годовщины снятия блокады. Истории, вошедшие в книгу, на протяжении года собирали волонтеры проекта МГЕР «Герои нашего времени». Наша редакция предлагает к прочтению три  истории женщин, переживших блокаду.

В сентябре 1941 года, когда началась блокада, Инне Тимофеевне Балашовой было 11 лет. Историю своей жизни в эти годы она начинает с описания бомбежки:

«От вражеских налетов приходилось спасаться в бомбоубежище. Одна бомбежка осталась в памяти навсегда. Это было 19 сентября 1941 года. Услышав по радио сигнал воздушной тревоги, я быстро оделась, сбежала по лестнице, пересекла двор и перед входом в бомбоубежище услышала свист падающей бомбы. Она упала где-то рядом, разрыв был оглушительный, а я все бежала по пустому коридору куда-то вперед. Подвал стал наполняться людьми, прошел слух, что бомба разорвалась в соседнем доме, а рядом с ним, в конторе № 48, дежурила моя мама. Земля сотрясалась от разрывов бомб, падающих неподалеку.

Спустя много лет после войны я прочла воспоминания Ольги Берггольц (журналист и писатель – прим. ред.) об этом дне. Она рассказывала, как 19 сентября 1941 года, в день неистовой бомбежки, которую помнят все ленинградцы, со Стремянной улицы в Дом радио пришла женщина, у которой только что под развалинами дома погибло двое детей. Она никогда не выступала по радио, но она пришла и сказала: “Пустите меня к радио. Я хочу говорить!”. Берггольц пишет: “Она рассказала о том, что час назад случилось с ее детьми… И нам запомнились не столько ее слова, сколько ее дыхание. Трудное дыхание человека, который все время удерживает вопль и подавляет рыдание, дыхание, схваченное микрофоном и усиленное уличными рупорами, и весь Ленинград, и бойцы на ближних подступах на окраинах Ленинграда слушали рассказ матери о том, как на Стремянной улице погибли у нее сын и дочка, и слушали ее дыхание – дыхание самого горя, самого мужества и запомнили все это. Это помогало держаться”.

Я знала эту женщину. Это была невысокая блондинка с пышными волосами в светлом английском костюме. Я и потом встречала ее, но уже совершенно седой».

*****

«Наша семья была очень большая, мы жили в доме № 16 по улице Стремянной: на 5 этаже жили мои бабушка и дедушка, ниже этажом жили мы с мамой, папой и братом. Однажды отец повез в эвакуацию моего брата, но по дороге похоронил его. В мае 1942 года от голода умер мой дедушка, и осталась жить только женская половина семьи: я, мама, бабушка и младшая сестра мамы Зоя. Зою мобилизовали, она участвовала в противовоздушной обороне – дежурила на углу Невского проспекта и улицы Марата. Мама работала на Васильевском острове, я училась в школе, жили мы очень трудно. На мой день рождения в 1942 году моя мать подарила мне солдатский сухарь, обменяла она его на Кузнечном рынке на новую скатерть».

Один из самых сильных – рассказ Инны Тимофеевны об окончании войны:

«По-настоящему конец войны я ощутила в какой-то простой будничный день. Кто-то позвонил, я открыла дверь и увидела немца, невысокого, худого. Он что-то просил, но я, не задумываясь, закрыла перед ним дверь. В то время пленные немцы были заняты в строительстве, восстановлении разрушенных домов. Часто я встречала их и на нашей улице. Я не испытывала ни страха, ни жалости к этому уже побежденному врагу. Я вернулась к своим делам, но эта встреча породила во мне какое-то беспокойство. Я вдруг усомнилась в своем праве на одну лишь ненависть, которую мы испытывали не только к Гитлеру, но и ко всем немцам. Вопреки укоренившейся идеологии, постоянной жажде отмщения за все наши беды, в этом жалком, голодном, уставшем немце не сразу, а после долгих размышлений я признала человека, и душа моя, изуродованная войной, начала тоже «вочеловечиваться». Моя война закончилась именно в этот день.

Мне повезло. Я пережила блокаду. Остались живы отец, мать, бабушка и тетя. Возвратился домой дядя, пройдя плен, чужой и отечественный. Мы продолжали жить в тех же комнатах. Сразу после войны местные «нострадамусы» предрекали нам, блокадникам, остаток жизни сначала в десять, потом в двадцать лет. Тогда и это казалось счастьем!».

«Она старалась обогреть нас, сжигала в доме все подряд, на рынке, плача, умоляла принять за хлебушек табак. Она молчала, голодала, страдала, глядя нам в глаза, она отлично понимала, что без нее нам жить нельзя. Война кажется кошмаром, который трудно пережить», – так вспоминает свою мать и блокаду Ленинграда Магдалина Леонидовна Кочурова. Война началась в тот год, когда Магдалина готовилась идти в первый класс. Ей было восемь.

В июле 1941 началась эвакуация из Ленинграда детей дошкольного и младшего возраста. В их число попала и Магдалина. «Как мама решилась меня отпустить – не знаю», – вспоминает она.

«Всех детей посадили в вагоны и повезли. Всю дорогу нас сопровождали постоянные бомбежки. Из-за них поезд часто останавливался, а потом ехал дальше. Не доезжая до какой-то большой железнодорожной станции, поезд остановился окончательно, так как нас очень сильно бомбили.

На путях уже скопилось очень много составов с детьми, некоторые были с разбитыми вагонами. На этой станции нас собрали вместе и посадили в поезд – повезли обратно в Ленинград. Нас привезли в Екатерининский дворец. В одном из его залов всех спрашивали имена и домашние адреса. Потом воспитательницы собирали детей в маленькие группы и так отвозили в город. Мы ходили по улицам и искали родителей. Мамы дома не оказалось, я попросила зайти к соседке тете Оле. Мы спустились вниз, прошли по улице мимо ее окон, и я увидела в окне свою маму. Заметив меня, мама сильно закричала: она испугалась, решив, что ей показалось. Ее крик до сих пор стоит в моих ушах. Больше во время войны моя мама меня от себя никуда не отпускала. У нее всегда и везде на руках был братик, а за руку она держала меня».

*****

«Осенью-зимой 1941 и в начале 1942 г. очень часто были артиллерийские обстрелы и бомбежки. До десяти в день, иногда больше. Громкоговорители на улицах и репродукторы в домах были постоянно включены, так как по ним передавали вести с фронта, сигналы воздушной тревоги и начало артобстрела. При сигналах о тревоге мы, как и все, бежали в бомбоубежище. Но так было только сначала. Постепенно мы начали привыкать к обстрелам. Страшнее всего были фугасные бомбы, при падении которых рушились дома, и при разрывах от осколков люди получали множественные ранения и погибали. При тревогах, как правило, мы спускались на первый этаж в подъезд, а взрослые решали: идти в бомбоубежище или нет. Чаще всего бомбили вечером и ночью.

Конечно, одни из самых страшных историй о блокаде Ленинграда связаны с голодом. Пути к осажденному городу часто оставались совершенно осажденными, а городских запасов на всех не хватало.

У нас были кое-какие запасы продуктов, хлебные сухари. На случай тревоги мама подготовила себе и мне рюкзаки с вещами первой необходимости. Однажды поздно вечером бомбили очень сильно. Где-то близко упала фугаска, и мы побежали через сквер в бомбоубежище. Мама с Мишей впереди, а я сзади. Я отстала, потому что у меня рюкзак развязался, и все вывалилось на землю. Было темно. В небе иногда появлялись лучи прожекторов, мелькали и светились падающие зажигалки. Мимо меня толпой бежали люди, но я, хотя было очень страшно, ползала по земле и пыталась собрать вещи. По рассказу мамы, она, оставив Мишу в бомбоубежище на чужих руках, выскочила на улицу, бегала в темноте по скверу, звала меня и плакала. Но я сумела собрать все, что растеряла. Как добралась до бомбоубежища – не помню. Только потом я всегда боялась потеряться.

Зима была очень суровая. Мы мерзли и голодали, как и другие. Но выжить нам помогло вот что: мама была очень аккуратная, ответственная и дисциплинированная. Она четко соблюдала режим трехразового дневного питания. В начале зимы у нас были остатки пшена. Мама заливала его водой и варила суп. На первое мы ели то, что называлось бульоном, на второе – оставшийся осадок пшена. Мама выкупала по карточкам хлеб (375 граммов на троих иждивенцев), делила на три раза, а затем на три части – каждому по кусочку. Кипяток пили тоже три раза с кусочком хлеба и сахарином. Брату Мише вместо грудного молока давали сосать хлеб, а позднее дуранду (плитки жмыха подсолнечника). Сахарин и дуранду мама выменивала на табак, который нам передавали от папы с передовой. Он был командиром одной из артиллерийских батарей, находившихся в то время в Московском районе. В начале зимы папа завез нам печку-буржуйку и дрова. Мы с соседкой жили в одной комнате, окна которой завесили одеялами. Все соседи из квартиры и с площадки к этому времени уже уехали. Мы жгли все, что горело: мебель, журналы и т.д. Мама несколько раз ходила к отцу на передовую пешком. Ей удавалось там поесть и что-то принести нам.

Зимой мама с соседками ходили ночью (чтобы не арестовали) на бывшие совхозные поля. Там они выковыривали из мерзлой земли кочерыжки от срезанной капусты. За водой ходили на Карповку с саночками и ведрами. Там были пробиты лунки, к которым стояла очередь. Весной 1942-ого, когда появилась трава, мы ожили, собирали лебеду, делали из нее оладьи. Из листьев липы варили кашу. Иногда мама выменивала столярный клей и из него варила кисель. Копали землю, делали грядки и сеяли розданные населению семена: редис, салат, укроп.

При воспоминании об этом времени мелькают в голове страшные картинки и связанные с ними переживания: как чудом не замерзла и не умерла от истощения мама, которую притащили с улицы чужие люди, как на первом этаже умерла целая семья: двое детей и между ними мама... Было очень страшно!».

Валентина Дмитриевна Лепешкина родилась в Ленинграде, жила в 10-метровой маленькой комнате коммунальной квартиры вместе с отцом, матерью, тетей и еще тремя родственниками. Когда началась война, мужчины ушли в армию. Вале было всего три года. «Отец прошел Финскую войну и вернулся живым. Потом началась Великая Отечественная война. Он ушел, а потом маме пришла бумага, что он пропал без вести. И до сих пор он без вести. Мы везде подавали запросы, но так и не нашли. Бабушка работала в училище. Она там всю жизнь работала до пенсии, но пенсию тогда вообще не платили…», – рассказывает Валентина Дмитриевна.

Позже Валентина переехала к своей тете в большую квартиру. Вот что она рассказывает:

«Как-то мы лежали все в самой темной комнате – готовились к смерти во время блокады. Но вдруг приехал брат мужа тети. Он летчик, приехал к своей семье. А дом разбомбили. Ну, он и пришел к нам. Привез нам хлеб, консервы и другие продукты. И нам стало немного лучше.

Вообще, мы не собирались эвакуироваться. Да и хлеб прибавили – 250 граммов. Но потом нам сказали, что надо ехать. Пока мы ехали, Ладогу бомбили. У мамы украли чемодан. А у нее чемодан был с ценностями.

Когда приехали в деревню, мы были истощены, как скелеты, но при этом у нас были большие животы. Помню, как ребята смеялись над нами.

По приезде мамина сестра сказала, что «приехали лишние рты», и моя мама стала ходить по деревне и пытаться что-нибудь заработать. Где-то молока дадут, где-то яиц – все несла домой.

После окончания блокады бабушка прислала эвакуировавшимся Валентине и маме «вызов». Рожденным в Ленинграде, имевшим там жилплощадь, в город можно было вернуться только по вызову. «Я помню, как пленные немцы шли по Гороховой. Помню, как женщины были жалостные и совали им кусок хлеба несмотря на то, что им самим еще несладко жилось».

Поделиться:
0
0
0
Голос за!

Голоса: 82

You voted ‘up’